|
||
 |
||
|
||
|
43. Ебена мать 44. На отъезд в деревню Ванюшки Данилыча 45. Попадья и три ее хахаля 46. Старик и сонная молодка 47. Черкес и маленький сын 48. Пьяная купчиха 49. Монахи 50. Беседа 51. На день рождения Татьяны Ивановны 52. Похвальные стансы сочинителю сей оды
«Ебена мать» — не значит то, что мать ебена, — Ебеной матерью зовут и Агафона, Да не ебут его, хоть надо разъебать, — Он все пребудет муж, а не ебена мать!
«Ебена мать» — ту тварь ебену означает, Что из пизды хуишки извлекает, — Вот тесный смысл сих слов, но смысл пространный знать
Не может о себе сама ебена мать. «Ебена мать» — в своем лишь смысле не кладется, А в образе чужом повсюду кстати гнется. Под иероглиф сей все можно приебать, — Синоним всем словам: «Ебена мать».
«Ебена мать» — как соль телам, как масло — каше, Вкус придает речам, беседы важит ваши, «Ебена, — может, — мать» период дополнять, Французское жонфутр, у нас — «ебена мать».
«Ебена мать» — тогда вставляют люди вскоре, Когда случается забыть что в разговоре, Иные и Святых, не вспомнив как назвать, Пхнув пальцами по лбу, гласят — «ебена мать!»
«Ебена мать» — еще там кстати говорится, Когда разгневанный с кем взапуски бранится, Но если и в любви надлежит оказать, То тоже, но нежней скажи: «А, брат, ебена мать!»
«Ебена мать!» — кладут и в знак местоименья, К таким, которые у нас без уваженья, Как хочешь, например, ты имрека назвать, Вот так его зови: «Эй ты, ебена мать!»
«Ебена мать» — уж ты, — значит к тебе презренье, Уж — «Я, ебена мать!», — значит к тебе почтенье, «Что за ебена мать?!» — есть недоумевать, А храбрости есть знак: «Кто нас? Ебена мать!»
«Ебена мать, дурак!» — в проступке есть улика, "Дурак, ебена мать!» — значит вина велика, «Я дам, ебена мать!» — то значит угрожать. А не хотеть — вот так: «О! ох! Ебена мать!»
«Ебена мать!» — и сердце значит умиленно, Как кто раскается в своих грехах смиренно, Из глубины души начнет вон изгонять С пороком те слова: «Ах! Я, ебена мать!»
«Ебена мать!» — еще присягой нам бывает, Коль, например, тебя напрасно кто клепает, И образ со стены не надобно снимать, Скажи, лишь перекрестясь: «Как! Ба, ебена мать!»
«Ебена мать же ты!» — значит не догадался, «Ой ты, ебена мать?» — о нем значит, дознался «А! А! Ебена мать!» — значит в беде поймать, А пойманный гласит: «вот те, ебена мать!»
«Ебена мать» — душа есть слов, но если в оных Неприлучается замашек сих ебеных, Без вкуса разговор и скучно речь внимать, Вот как ЕБЕНА МАТЬ нужна: «Ебена мать!»
НА ОТЪЕЗД В ДЕРЕВНЮ ВАНЮШКИ ДАНИЛЫЧА
С плотины как вода, слез горьких токи лейтесь, С печали, ах! друзья, об стол и лавки бейтесь, Как волки войте все в толь лютые часы, Дерите на себе одежду и власы, Свет солнечный, увы, в глазах моих темнеет, Чуть бьется в жилах кровь, всяк тела член немеет Подумайте, кого, кого нам столько жаль, Кто вводит нас в тоску и смертную печаль? Лишаемся утех, теряем все забавы! Отеческая власть, раскольничьи уставы В деревню Ваньку днесь влекут отсюда прочь. Ах, снесть такой удар, конешно, нам не в мочь! О, лютая напасть, о, рок ожесточенны, Тобою всех сердца печалью пораженны. С пучиной как борей сражается морской; Колеблются они, терзаются тоской, Трепещут, мучатся, стон жалкой испускают, С деревней Ярославль навеки проклинают. Провал бы тебя взял, свирепый чорт отец, Бедам что ты таким виновник и творец.
Ах, батюшка ты наш, Данилыч несравненный, Стеклянный изумруд, чугун неоцененный, Наливно яблочко, зеленый виноград, Источник смеха, слез и бывших всех отрад, Почто, почто, скажи, нас сирых оставляешь, В вонючий клев почто от нас ты отъезжаешь, Отъемля навсегда веселье и покой, Безвременно моришь нас смертною тоской. Неужели у нас вина и водки мало, Ликеров ли когда и пива не ставало? С похмелья ль для тебя не делали ль селянки, И с тешкой не были ль готовы щи волвянки? Не пятью ли ты в день без памяти бывал, Напившись домертва, по горницам блевал? В Металовку тебя не часто ли возили, Посконку курею чухонками дрочили? Разодранны портки кто, кроме нас, чинил? Кто пьяного тебя с крыльца в заход водил? Понос, горячка, бред когда тя истощали, Не часто ли тогда тебя мы навещали? Не громко ль пели мы в стихах твои дела, Не в славу ли тебя поэма привела? Противны ли тебе усердье, наша дружба, Любовь, почтение, пунш, пиво, водка, служба? Чем согрешили мы, о небо, пред тобой, Что видим такову беду мы над собой? С кем без тебя попить, поесть, с кем веселиться, В компаньи поиграть, попеть, шутить, резвиться? Разгладя бороду и высуча уски, Искали мы площиц и рвали их в куски. Прекрасные уж; кто пропляшет нам долины, Скачки в гусарском кто нам сделает козлины, Кто с нами в Петергоф, кто в Царское Село?.. Куда ж теперь тебя нелехка понесло? Забавно ль для тебя дрова рубить в дубровах, В беседах речь плодить о клюкве и коровах. Хлеб сеять, молотить, траву в лугах косить, Телятам корм в хлевы, с реки—ушат носить, За пегою с сохой весь день ходить кобылой, Спать, жить и париться с женой, тебе постылой, Обдристаны гузна ребятам обтирать, Гулюкать, тешить их, кормить, носить, качать, Своими называть, хотя оне чужие, Неверности жены свидетельства живые, С мякиной кушать хлеб, в полях скотину пасть, От нужды у отца алтын со страхом красть, С сверчками в обществе пить квас всегда окислой, От скуки спать, зевать, сидеть с главой повислой? Лишь в праздник станешь есть с червями ветчину И рад ты будешь, друг, простому там вину. Увидишь, как секут, на правеж как таскают, По икрам как там бьют, за подать в цепь сажают. С слезами будешь ты там горьку чашу пить, Оброк свой барину по трижды в год платить. Отца от пьяного, от матери сердитой, Прегадкой от жены, но ревностью набитой Услышишь всякий час попреки, шум и брань, Что их ты худо чтишь, жене не платишь дань. Босой в грязи ходить там будешь ты неволей, Драть землю, мало спать, скучать своею долей. Не будет у тебя с попом ни мир, ни лад, Хоть записался здесь с отцом в двойной оклад. Но что за глас теперь внезапу ум пленяет? Приятнейшую весть нам брат твой возвещает! Каку премену вдруг мы чувствуем в себе, Надежды всей когда лишились о тебе. О, радостная весть, коль мы тобой довольны, Каким восторгом всех сердца и мысли полны! Тобою паче всех днесь дух мой напоен, Превыше облаков весельем восхищен. Смяхчился наконец наш рок ожесточенный! Что слышу, небеса, о день стократ блаженный! Данилыча отец прокляту жизнь скончал, Он умер, нет — издох, как бурый мерин пал. Нас Ванька в Питере уже не оставляет, Присутствием своим всех паки оживляет. Минуту целую не осушал он глаз, Повыл, поморщился, вздохнул, сказал пять раз: — Анафема я будь, с Иудой часть приемлю, Чтоб с места не сойтить, пусть провалюсь сквозь землю, Родителя коль мне теперь не очень жаль, Хоть стар уже он был и пьяница, и враль. Что ж делать, быть уж так, вить с богом мне не драться, Но пивом и вином пришло уж утешаться.— А ты днесь торжествуй, приморская страна, С небес что благодать тебе така дана. Гаврилыч, маймисты, прохожи богомольцы, Данилыча друзья, вседневны хлебосольцы, Вы, красный, лыговской, горелый кабаки, Полольщицы и вы, пьянюги бурлаки, Ток пива и вина здесь щедро изливайте, Стаканы, ендовы до капли выпивайте, Пляшите, пойте все, весельем восхитясь, Данилыч что теперь уж не покинет нас. И ты, задушный друг, кабацкий целовалыцик, Гортани ванькиной прилежный полоскалыцик, Веселья в знак ему огромный пир устрой И с пивом свежую ты бочку сам открой, В воронку затруби, трезвонь в котлы и плошки, Пригаркни, засвищи, взыграй в гудок и ложки, Руками восплещи, спустя портки скачи, Слух радости такой повсюду разомчи!
В деревне у попа жена была гуллива, Молодка щеголлива, Молодка молода, В наряде завсегда, А без белил, румян не ступит никуда. Об этакой молодке Все знали в околотке. Не делала она досады никому, Любила молодцов всегда по одному. Недолго ж время так тянулось: Уже тех молодцов и трое вдруг столкнулось. Им всякому была назначена пора: Один лишь со двора, Другой его сменяет, Работает пизда, без хуя не гуляет, Такие гостеньки обшаркали порог, А поп на голове своей не видит рог. Те гости с попадьею Сочлись роднёю: Кто брат, кто сват, кто кум. Попу и не на ум. И были то не враки, А подлинно ему то ближние свояки. Родне той навела молодка сухоту, Да стало от троих терпеть невмоготу, Робята те в охотку Обезживотили молодку. Да чем помочь? Нейдут ебаки прочь, И как она устала подъебать, Так стала лгать. Не вздумала иной увертки баба в страхе, Как то, что у нее пришло лишь на рубахе. Ебатель первой, как услышал эту речь, Стараться стал ее разжечь: Показывая муку, Дает он ей хуй в руку: И выдумкой своей себе не помогла, Легла, Не укрепилась, По шею заголилась И попырять дала. Потом намерилась двоих она убавить. Которого ж оставить? Кому ей отказать? Вить надобно резон на это показать. Не стало в бабе силы. Кому лежать, кому стоять, кому вертеть — И ото всех потеть, Да все ей равно милы, А всем как отказать? — без ебли — умереть. Раздумье бабу взяло, И вот что ей на ум попало: Оставить одного, Того, Который будет посмелее И при попе придет И при глазах его, не труся, уебет — Тот будет ей милее. Такая выдумка понравилась и им, Всем троим. Кому же наперед досталось делать дело, Идет к попу тот смело Теленка торговать, Сулит попу хорошу цену дать. Поп был до денег столько лаком, Что стать готов он раком, А нежели продать. Итак, вошел поп в хлев теленка выбирать, А хахаль попадью поставил тут встоячку И дал ей качку, А попросту уеб, Но только этого не мог приметить поп Игрища. Другой двух поросят торгует у попища И цену дать за них сулит, как за быка. Поп думает: поддел токого дурака. В хлеве телята, В подполье поросята, Туда поп влез И там не видел он чудес, Торгаш как попадью его, поставя раком, И поздравлял попа большим себе свояком. Последний думает, что эти смеляки Оба дураки И сделали не диво, А он мнит сработать, чтоб поп то видел живо. Пришед к его окну, в стекло уставил нос; Сидел тогда поп бос Да обувался, И с ним его жена, сидят они одни. Детина дивовался: — Ах, батюшка, грешишь, такие ль ныне дни? Иль ты вздурился? теперь ебешь. В котору Пору? — Тфу, врак, — поп говорит, — ты окаянный врешь, — И с сердцем то вещает, А тот попа всей силой уличает; Божится поп ему, что он онучу жмет, А тот свое поет, Что будто поп ебет, И уверяет так: — Как, поп, тебе не стыдно, Вить мне и сквозь стекло, а все то ясно видно: Твой хуй и с ним муде У попадьи в пизде. Попу то стало уж обидно. Онучей ногу он скорее стал вертеть, А сам кряхтеть. И стал ворчать, как кошка: — Вздурился, свет, ты знать, Или ослеп немножко, Пошел прочь от окошка И перестань, свет, врать — Детина в избу входит Ив ярости попа находит. Поп поднял порошок И изо всех кишок Детину уверяет И укоряет, А хахаль, не боясь, да то же повторяет, Что видел точно он, как поп в жену пырял. Смутился бедный поп, досадою пылает, Увериться его тот хахаль посылает. Сговорчив был наш поп, побрел он посмотреть, А хахаль попадью и вправду зачал еть. Поп видит не мечту, но въяве как быть должно, Что хуй прогуливал в пизде ее неложно. Поп глядь и так И сяк — Все видит то же дело: Детина без порток, Жены нагое тело, — Уверился попок, Приходит в избу смело, Детину умного тут поп благодарил, А то стекло дурное Тотчас разбил И вставил тут иное. Крестьянский поп-простак Подумал, что в стекло ему казалось так.
Случилось старику в гостях заночевать, А где — нет нужды в том, на кой чорт толковать? На свадьбе ль, на родинах, Ну пусть хоть на крестинах. Вот нужда только в чем седому старичище: Молодка тут была собой других почище. Молодка весела, молодка не дика, И на молодушку встал хуй у старика. А хуй уж был такой, как нищего клюка, Однако ночь ему не спится, Старик встает, Идет Искать напиться. Не к кадке он побрел черпнуть ковшом кваску, Но к той молодушке, что навела тоску. Она спала тогда уж в саму лучшу пору, Отворен путь к пизде, и нет нигде запору, Затрясся старый хрыч, хуй стал его как кол, Он шасть к ней под подол И непригоже цап молодушку за шорстку. Над сонною пиздой хрыч старый ликовал, Хуй чуть не заблевал. Старик пришел в задор такой, что дозарезу; Что, мнит, не будет мне, а я сух прочь не слезу. Рубаху только лишь молодке засучил — С молодки сон сскочил: Та слышит не мечту, не сонну грезу, Что некто шевелит по нижнему прорезу; Подумала сперва, что кошка ищет крыс, Вскричала кошке: брысь! Но как опомнилась, зрит вместо кошки буку, Схватила у себя меж ног той буки руку. — Кто тут? — вскричала так.— Ах, государи, тать! Хотела встать, Покликать мать. Тут струсил мой старик, не знал, куда деваться, Не знал, чем оправдаться. — Небось, я ничего, — сказал, — не утащу: Хотелось мне испить, я ковшичка ищу.
Черкас поехал в лес дрова рубить, Жена осталася ребят кормить. Лишь только муж с двора — москаль тут к ней в светличку, Целует молодичку, Дает гостинца ей и дочке, и сынку— По крендельку. Еще ребятам дал бобов по пуку, А матери хуй в руку. Гостинец детки жрут, а матка лишь держала — Сама с задору ржала. Детина тот недолго дело длил, Зачем пришел, то делать хочет, Молодка хуй уж дрочит; Черкасенку москаль за печку повалил, И стали еться смело. Мальчишка хоть был мал, А все смекал Их дело. И как уже они досыта наеблись, То тотчас разошлись: Один пошел домой, другая тут осталась И мужа дожидалась. Черкас с дровами лишь на двор — Мальчишка тут провор Бежит и сам немтует, Отцу он обо всем, что было, рапортует: — Здоров будь, тятенько! Черкас на то: — Что скажешь мни, сынко? — Як то: пришол москаль и сив на стуле, Дал нам орихив он по жмуле, А матки дви, да повалив матку за печь, Да як попер...— Черкасу вся та внятна речь, А мальчик то ж лепечит, Отца увечит: — Матушка под ним сопит, Москаль на матушке як спит. — Черкас на землю кнут и шапку свою кинув, Сказал сынку: — Як ты, чим сердце мое вынув? — Неправда, тятенька, не сердце: москаль враг Из мамы вытягнул лишь красной свой буряк.
Купецкие жены, подьячихи, портнихи — Великие статихи, Великие спесихи, А пуще что всего, так еться лихи. Когда случится быть в гостях им у кого, В убыток не введут хозяина того. Тогда тут пуще всех чиницы Купецки молодицы: Ни капельки винца не пьют во весь обед И будто бы им в нем и нужды нет; Хозяйка лишь с вином, а та ей: нет, мой свет, Мне лучше прикажи стаканчик дать водицы. Хозяюшка, смекай, поднесть что надо ей, Хозяйка, не жалей, Подружке не воды, винца в стакан налей, Та выпьет вместо квасу, А после на прикрасу, Зашед в заход особнячком, И тянут сиволдай не чаркой — башмачком.
Таким-то образом была одна беседа, А это завсегда: У женщины хмельной чужая уж пизда, Без подубрусника гуляет у соседа. За рекой На той беседе был детина щепеткой, Приметил он одну молодку пьяну, Пошла та спать в чулан — и он за ней к чулану, Одну ее он там застал. Детина без амуру Ту пьяну дуру, Подняв подол на пуп, и еть ее он стал. Приятно пьяной то, она без всей тревоги, Поднявши кверху ноги, Сказала лишь: — Кто тут? нет, эдак не шути, Я от венца свого ни с кем так недоточна, Дай мужу к нам войти, — Тот стал хуй вон тащить, не хочет доети, Но уж у ней в пизде гораздо было сочно, Ебливая жена не может утерпеть, Готова умереть, Да лишь изволь доеть. Детину слезть с себя та баба не пускает И, лежучи под ним, задорно подъебает. У ней в пизде горит, Так пьяная тому детине говорит: — Еби, еби, Ильич, хоть я и подъебаю, Да я тебя не знаю, А знаю я того, Где праздную теперь, в гостях я у кого.
Из одних в монастыре два монаха жили, В нужном случае зимой друг другу служили. Зимой в монастыре грибов бабы не берут И не ходят ни за чем, что же делать старцам тут? Одно средство, чтоб собой друг другу посужаться, А чем, знает всяк, про то можно догадаться. Как дождутся весны красны, Тут уж вовсе безопасны. Зачнут рость уже сморчки и сладкие апенки, Девки, бабы тут пойдут с каждой деревенки, И покудова они апенков наберутся, Монахи-та их тут досыта наебутся. Означенным уж; здесь повыше молодцам, А именно друзьям двум ебакам чернецам, Случилось подозвать знакомые две бабы, Чтоб побольше всех других восчувствовать забавы . У одной из тех скаредных бабенок Грудной был маленькой рабенок, Да и баню муж велел топить, И для того нельзя никак было приттить. Монахи же, надеясь, хуям готовя жертвы, Бежали, разъярясь, с восторгом полумертвы. Но какое вдруг им зрелище предстало! Одной обеим им еть бабы было мало. Чья знакомая была, повалил и начал еть, А другой на то смотря, дрожал и думал умереть. Но вдруг пришло на ум похвально дело: Подбежав тотчас он очень смело И другу рясу на клабук заворотил, А свой здоровый хуй до муд в него забил. Оглянувши, тот сказал: отец святы, Побойся Страшна суда ты. В ответ он ему, недолго колебаясь, Сказал, плотнее прижимаясь: Наказанья за грехи нимало не робею, А в жопу и пизду равно я еть умею.
Вдовицы молодицы И красные девицы, Которы побелее, Которы порезвее, Которы постатнее, Которы повольнее, Все вместе вечерком Сбираются комком, И сидючи рядком, Прядут за гребешком. Тут набожны пиздищи Не ходят на игрищи. Бывают только шлюшки, Те миленьки игрушки, Которые добрей Всех прочих до блядей, Которы помышляют, Что люди людей шляют. А именно вот те, что смолоду еблись, Что сводничать другим под старость принялись, Тут девушкам они болтают разны сказки, Про хуи и пизды старинные прибаски, Как прежни времена бывали хуи с ногтем, Молодки умненьки, что мазали их дегтем, Что были в старину в две четверти в отрубе И с голову хуи близ плеши на зарубе. Добрыня-богатырь, что сделал из пизды Скотину прогонять вороты для езды. Но как и пособить и лучше можно еться, Как ежели пизда от хуя уже рвется. На первую что ночь, Когда терпеть невмочь, Иметь надлежит мыло, Етись чтоб слаще было. Потом, чтоб не болеть, Пизде чтоб не стрехтеть, Как сделать это дело, Попарить должно тело Горячею водой Иль нашею парной, И мазать салом губки, Такие вот погутки, Такие прибаутки, Такие вздоры, шутки Старухи говорят, У девок как сидят, Которы их склоняют, На еблю разжигают И хитростью своей Их делают блядей.
НА ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ТАТЬЯНЫ ИВАНОВНЫ
I Встань, Ванька, пробудися, День радости настал, Скачи, пой, веселися, На землю плод твой пал. Днесь кровь твоя лилася, Танюшка родилася, Умножилось число блядей.
II Три выпей вдруг стакана И водки и вина, - Да здравствует Татьяна, Утех твоих вина. Беги скорей умыться, С похмелья ободриться, На Лиговской спеши кабак.
III А ты расти скорее, Возлюбленная дщерь, Етись учись скорее, Хуям отверзи дверь, Хуёв не ужасайся, К ним бодро подвигайся, Ты матушке последуй в том.
IV Она едва достигла, Танюшка, возраст твой, Как все хуи воздвигла, Дроча их над собой, Ног плотно не сжимала, Послюнивши впущала Претолстый хуй дьячка Фомы.
V Когда ж потом узнала, Сколь сладок хуй в пизде, Подол всем подымала, За грош еблась везде. И ты тому ж учися, Смелей будь, не стыдися, Маши, небось, ебися впрах.
VI На то вить и родилась, Пиздой чтоб промышлять, бабка не стыдилась Дом твой тем пропитать, Вить по миру б ходила, Скитаясь бы просила Под окнами от алчбы хлеб.
VII Послушай, свет Танюша, Жаль дать свиньям твой цвет, Твоя, ах, мне махнуша От зависти все рвет. Не мужикам то пища , Годится им пиздища Ужасная жены моей.
VIII Так время не теряя, К нам в Питер поспешай, Скачи, скачи скоряе, Прямой здесь найдешь рай. Есть некто, мне приятель, Лихой всех объебатель, За первый раз даст пять рублей.
IX Он счастье нам устроит, В замужство даст тебя, Награду тем удвоит, Потеша сам себя. Слыть будешь копеистша, Потом канцеляристша, Столь знатному я буду тесть.
Х Весь род наш тем достанет Прославиться навек, Просить меня тот станет, Плетьми сперва кто сек. Пизды твоей доброта И ёбаров щедрота Вдруг бедных нас обогатит.
ПОХВАЛЬНЫЕ СТАНСЫ СОЧИНИТЕЛЮ СЕЙ ОДЫ
I Тебя ебливая натура На то произвела на свет, Приятного чтоб Епикура Увидеть точный нам портрет; Умом таким же одарила И чувствы те ж в тебя вселила. Ты так же любишь смертных всех, Натуры все уставы знаешь, В пизде блаженство почитаешь, Во зле не знаешь ты утех.
II О, коль приятными стезями Тогда ты на Парнас всходил, Когда огромными стихами Пизде песнь хвальну вострубил. Читая ту, я восхищаюсь, Слатчайшим чувством наполняюсь, Вся в жилах кровь моя кипит, Вся мысль пиздою возмутится, Душа моя к мудам стремится, А хуй прервать штаны грозит.
III Блаженство, славу, пышность, чести Я презираю так, как ты, Не стоят те пиздиной шерсти, Без ебли все суть суеты. Вселенну всю я забываю, В пизду как ярый хуй вбиваю, Щасливей папы и царей, Когда красотка обнимает, Цалует, жмет и подъебает — Тут все блаженство жизни сей!
|
||
|
||
|
||
|
Страница Обновленна: 01.28.2006
|
||
|
||
|
||
Послать другу