|
||
 |
||
|
||
|
27. Ярость молодца берет 28. Кабы знала я да ведала млада 29. К тому ль твоим... 30. Ты для чего ебешься? 31. До пятнадцати еще лет 32. Ты хуй мой разъярила 33. Плач пизды 34. Письмо Приапу 35. Феклиста 36. О ты, котора мне ети всегда давала 37. Повадка 38. Пожар 39. Всадник 40. Встреча 41. Гарнизонный солдат и немец 42. Сетование хуя о плеши
* * * Видя, девочка, тебя, Хуй штаны мои дерет, Хочет вздеть он на себя.
Заразили твои очи, Я снести муку не смог, Нет терпеть уж боле мочи, Хуй стоит всегда, как рог.
Так ты сжалься, дорогая, И пожалуй, не крепись, Но склонись ко мне, милая, Уж пришла чреда етись.
Допусти меня скорея И руками обоими, Я забью в тебя плотнея, Да и ты пиздой прижми.
И лишь хуй до муд впехаю И в пизде поковыряю, Ты узнаешь тогда радость, Сколь велика в ебле сладость.
* * *
Что не вздрочена драгунская елда, Не смотрела б я на кожаны штаны, Кои вохрою кругом осквернены. О, надежда! ты в обман меня ввела, Что драгуну прежде кучера дала. Теперь знаю я драгунскую елду, Он напакостил площицами пизду. Как на нашем на широком на дворе Собирались красны девушки в кружок, В уме всякой им был миленькой дружок. Одна девка не ходила в хоровод, На уме у ней мутился всякой сброд, Ни игра на ум, ни резвость ей нейдет, Што драгун ее не так ныне ебет, Как ебал прежде боярской водовоз, Поваля ее в конюшне на навоз. Теперь бедная тоскует от беды, Што не сыщется по мысле ей елды, За чтоб все она именье отдала, Лишь отведала б сыновьева ствола.
* * *
К тому ль я твоим, к тому ль хуем пленилась, Чтоб пламенно любя, вовек не подъебать, На то ль моя пизда мудями заразилась, Чтоб ей заебин ток всечасно проливать?
В млады не еться лета, Без хуя век страдать И все утехи света В мудях лишь почитать.
В мудях, но те меня без пользы лишь терзают, Пизду и секель мой в унынье тем привел, Иль сладости в пизде моей они не знают? Приметь, ебака как ею овладел.
Пизда что ощущает, Взгляни на секель мой, И как она зевает, Бросаясь на хуй твой.
Твой с плешью хуй в мысль страстно погрузился, Я жертвую тебе пизду и себя, Иль ты другою, ах! мандою заразился И, тщетно мя вспалив, другую уебя?
На что свои муде Являл мне иногда? На что, когда пизде Не еться никогда?
Сим в мыслях навсегда я стала оболыценна И секель произвел огонь в моей пизде, Они виновны в том, что я тобой плененна, Муде твои почла признаками в езде.
А ежели пиздой моей Твоя плененна плешь, Ты той биткой владей, Но только он не свеж.
* * *
С иным, а не со мной? И буде не уймешься, Поставлю вверх пиздой, Поставлю вверх пиздой.
Твоя пизда широка, Что хуй мой стал ей мал, И так она глубока, Что дна в ней не достал, Что дна в ней не достал.
Ебись ты с жеребцами, Людской хуй забывай, С кобыльими пиздами Свою пизду ровняй, Свою пизду ровняй.
Он подлинно достанет До дна твою пизду, Без лести всякой скажет, Что птичка по гнезду, Что птичка по гнезду. Ах, мать твою в пизду!
* * *
Меня начали уж еть. Как несносны все те девки, Кои долго живут целки. Птичка, клетку оставляя И свободу получая, Не довольней своей доли, Вылетая из неволи, Так и я была в тот час, Как еблася в первой раз.
* * *
Муде мои зажгла, Ты плешь мне раскалила, В задор меня ввела. Дашь ли мне, дашь ли мне, Хоть мала секеля, Или страшен хуй тебе? Твои, драгая, груди К мудам сыскали путь, Разжгли мои все уды И хуй мой тяжко рвут. Дашь ли мне и проч.
Другия все ебутся, А я в кулак свищу, Все к ебле мысли рвутся, Во сне пизду ищу. Дашь ли мне и проч.
В малакьи нет отрады, А ебли нет нигде, Узрю твои лишь взгляды, То вспомню о пизде. Дашь ли мне и проч.
Мне мнится повсечасно, Что я ебу тебя, Но все лишь мысль напрасно Летит, хуй тем губя. Дашь ли мне и проч.
Вся плешь моя краснеет, Хуй токи льет всегда, В тот час посинеет, Окрепнет иногда. Дашь ли мне и проч.
Что, хуй ты мой, так рдишься? Престань в слезах дрожать. А ты, коль дать боишься, Так дай хоть подержать. Дашь ли мне, дашь ли мне, Хоть мала секеля, Или страшен хуй тебе?
* * *
Нещастная пизда теперь осиротела, Сира, и вся твоя утеха отлетела, Сира, и полны слез твои теперь глаза, Ужасная тебя постигнула гроза, Ужасная напасть совсем переменила, Из радостной пизду печальной нарядила. Утехи тем мои навек прешли теперь, Навек должна свою замазати я дверь, Ту дверь, в которую в меня входила радость, Всем чувствиям моим неизреченна сладость. К страданью лютому, к безмерной казни злой Навек сомкнута я: сей хуй скончался мой. Скончался и лежит, бездышен горемыка, Бездушен, недвижим, от шанкер, хуерыка. Уж нет того, уж нет, в пизде кто ликовал, Взаимные кто мне утехи подавал. Лежит бездушна плешь, лежит се пред глазами. Неслыханная казнь, о! казнь под небесами, Какой теперь ты мне дала собой удар, Исчезла в хуе жизнь, простыл на еблю жар. Любезной хуй, навек рассталась я с тобою, Вовек, увы! и ты не свидишься с пиздою, Не будешь ты во. мне гореть, краснеть и рдеть, Уж в аде не дадут тебе, ах! хуй, поеть. О! грановита плешь, котора всех прекрасней, Ты сделала меня теперя всех нещастней, Ты сладость мне вкусить свою, ебя, дала, Ты кровь во мне огнем приятнейшим зажгла, Но ты ж теперь меня собою огорчила, Заставила страдать, ты плакать научила. Какую я себе теперь отраду дам, Когда к твоим друзьям сто раз пришед к мудам, Утех я в них себе ничуть не ощутила, Напрасно лишь себя я только возмутила. И как мне без тебя, ах! как на свете жить? Подумать страшно то, пизде без хуя быть. Подите от меня вы прочь, воображенья, И не давайте в мысль преступного прельщенья, Как будто можно мне кишкой себя пехать, И глубже в губы перст засунув, ковырять, Тем равное себе снискати утешенье, Какое хуем я имела восхищенье. О! глупейшая мысль порочнейших людей, Распутной мерзости всесветнейших блядей, Из ада вышедши, из тартара кромечна, У чорта из штанов, о! мысль бесчеловечна! Не можно мне к тебе отнюдь преклонной быть, Без хуя чтоб себя я стала веселить. Я ввек не соглашусь принять те грубы нравы К затмению твоей, о хуй любезной! славы, Что будто без тебя возможно обойтись, Мне перстом иль кишкой досыта наетись. Природного в себе не внемля побужденья, Лишать тебя собой достойного почтенья, Ах, нет! конечно, нет, и ето лишь мечта, Несытейших блядей напрасна суета, Которою они, весь вкус уж потеряя, Стараются его найти, пренебрегая. О, солнце! ты дано одно нас освещать, Питать собою тварь, собою украшать. Так естли без тебя не может тварь пробыти, Равно вот так пизде без хуя льзя ль прожити? Ты нужное для всей природы естество, И хуй ради пизды потребно вещество. Но, видя ты с высот теперь мое мученье, Что с хуем мне пришло превечно разлученье, Сокрой и не мечи на мя свои лучи, Теки из ада, мрак свирепой, и мрачи; Мне все одно пришло теперь уж умирати, Без хуя ли мне быть иль свету не видати! Прости, прекрасной хуй, прости, прекрасной свет! Уж действует во мне битки претолстой вред! Закололась слоновым хуем.
Приап, живитель пизд, восставитель хуёв, Твои дела воспеть не достает мне слов. Через тебя хуи победами гордятся, И целки чрез тебя мошнами становятся. Се с просьбой пред тобой ебака предстоит. Которого теперь надежда верна льстите. Что в предприятии его ты не оставишь; И к проебению на путь его направишь; В подобных случаях его ты наставлял, С довольной храбростью он целок раздирал, Через тебя всегда победой он гордился, Не сделай, чтобы он теперь ея лишился. На жертву се ему приведена пизда, Зависит от тебя за подвиги те мзда. Подай ты столько сил сей целочки к попранью, Подай ему ты сил трудов его к скончанью И сделай, чтобы век ты славился от нас, Чтоб равно мог и он хвалить тебя в сей час, Который к ебле ты ему определяешь, В который всем хуям ты ярость посылаешь. Подай теперь его ослабшим жилам яр И в целочку всели ты равномерный жар. И так в надежде той он к делу приступает, Тобою ободрен, ети он начинает, А я все приложу старанье описать, Как с силой он твоей свой тщился хуй впехать.
Как только первой раз узрел тебя, Феклисту, Вообразив себе твою махоню мшисту, И белых лишь твоих коснулся я колен, Вспылали вдруг муде, елдак мой стал разжен, Битка моя, вспрыгнув, и с силой необъятной Ломилась сквозь штаны к твоей шенте приятной, Багровая вся плешь, и мой раздулся ствол И из глазу пустил от ярости рассол. С того часа шентя мое тревожит жало, Пушистой твой сычуг дерет на части скало, И нет мудам моим покою никогда, От вображения хуй ломит мой всегда. Феклиста, ты, подав тоску моей жердине, Смяхчись и не оставь меня в сей злой судьбине, Пиздою ты своей умерь мой тяжкой рык, Уйми ты щелью мой кровавой хуерык. Я знаю про тебя: не подлая ты блятка И часто у тебя с елдой бывает схватка, И то, что у тебя не малая и пасть, Но знай, что у меня против ея есть снасть. Позволь лишь толстого вложить себе шафрану, То плотно вычищу шестом твою я рану, Я толсту колбасу в сычуг твой заколю, Оглоблею в твоем твориле замелю. Увидишь ты, что я умею как почванить, Ядреною дудой зачну как барабанить, Ошмарой пред тобой себя не остыжу, Как толстую мою кишку в тебя всажу, Не будешь никогда ты мною недовольна, Хоть сколько ни ярись, сама ты скажешь: «полно». Не стану от тебя других скурех я чкать И свайкой лишь твою литонью ушивать. За чкваренье не дам я бляткам ни копейки, Не буду от тебя трясти и малакейки.
* * *
О ты, котора мне ети всегда давала, А ныне презирать хуй мой навсегда стала, Твоя еще пизда мила в моих глазах, И хуй мой без нее в стенаньи и в слезах. Он стал с хуерыком, не знает, что спокойство, Краснеется всегда, его то в жизни свойство. Когда тебя я еб, приятен был тот час, Но ебля та прошла и скрылася от нас. Однако я люблю пизду твою сердечно И буду вспоминать ея лощину вечно. Хоть и расстался я, пизда, навек с тобой И хоть не тешу хуй, теряю я покой. Увы, за что, за что мой хуй стал несчастен, За что твоей пиздой толико я стал страстен! Всю еблю у меня ты отнял, о злой рок! Хуй будет ввек ток лить, когда ты так жесток, И после уж его с пиздою разлученья Не будет он стоять минуты без теченья.
Похвальна завсегда бывает в нас догадка, Но непростительна кака ни есть повадка. Догадка иногда бывает к счастию рука, Повадка ж делает из умных дурака, Чему ж живой пример есть некто муж степенной И в городе почтенной. Как дома он бывал, то беспрестанно врал, Сороменны слова во всяку речь мешал, А по привычке той однажды в стыд попался И, в гостях сидючи, по матерну заврался. Случилось это с ним в одном знакомом доме, В большом содоме, Тут, Где роскоши цветут, Бывает сбор всегда народу просвещенну, А сей степенный муж В том доме был нечуж. Он с дамою играл в игру незапрещенну, Враз по пяти рублей играли, не резвясь, Одна из дам игру велику прикупила И козырем ступила, А понта в этот раз случилась У этого степенника в руках При малых козырях, Боярыня играть как будто разучилась, Что козыри она непрямо все сочла И бастою тогда последней подошла, Так тем и проступилась. — Быть так,—сказала им,—пойду на тотус весь,— А тот степенник тем столь много веселился И до того забылся, Что во весь рост вскричал: — Нет, хуя, понта здесь. Великой стал тут смех. — Ах, дерзкий,—говорили. — Куда как не учтив,—все дамы так судили. Он, извиняясь им, сказал на то в ответ, Что за проступок сей поставит он лабет.
Детина страшную битку в руках держал, По улице бежал, Разинув рот, кричал, Как добрый мерин, ржал: — Ах, батюшка, пожар, мой государь, пожар! — Громовый как попа ударил тут удар, Он выбежал тотчас с своею попадьею: — Где что горит,—кричал,—что сделалось с тобою?— А чтоб огонь залить, Водою потушить, Поп тотчас за ведром метался И принимался, Но бешеный одно кричать лишь продолжал: — Ах, батюшка, пожар, мой государь, пожар! — Пожалуй, свет, постой и что, скажи, пылает?— Спросил его тут поп. — Не мой ли дом сгорает, И нет ли где огня На кровле у меня? — Ах, нету, батюшка,—кричит ему детина. — Да что ж и где? — Не видишь,—отвечал,—горит моя шматина, А также у твоей у матушки в пизде. Не можно, батюшка, залить сей жар водою, Подобно молнии огонь, Так сжалься ты со мною И также с попадьею, Не тронь ты нас, не тронь. Вели спустить мой хуй ты с маткиной пиздой, То пустит дождь в пизду елда, Елду ж обмочит вмиг пизда. Я хуй свой затушу, а матушка пизду. — Дурак, ты глуп, как хуй, ебена мать, детина, Давно б ты мне сказал,— Тут поп ему вскричал,— Скорей такой огонь потушит вот дубина.
В деревне иль в селе—не знаю я сего, Да только мне и знать нет дела до того, Коль басенку вяжу, Довольно я скажу, Что жил И негде был Крестьянский сын, детина, А попросту сказать, великая дубина, Однако не скотина, Да только со скотом он в дружбе пребывал: Кобылой хлеб пахал, Кобылу и пехал, Кобылу он ебал. Природное ль имел он к оной побужденье, Иль шапки когда нет, так ладен и колпак? Затем, что завсегда дурачий хуй — дурак, Не любит он терпеть, в посте иметь говенье, Не может коль пизды прямой себе достать, То рад он и в фарье кобыльей щекотать, Лишь только б было слатко — Исправнейшей битке везде дорога гладка. Полезши в курицу, полезет в петуха, Невесту ублудив, ублудит жениха, А если будет где поуже и жирнее, Готов он уети пожалуй иерея. Недаром вить сея пословица идет: Где видит хуй дыру, туда хуй и бредет. По этому вот так крестьянский сын уставу Имел всегда свою с кобылкою забаву, Далече не ходил, А в хлев или сарай буланку заводил И как лишь случай был, С буланкой веселился. Желать себе красот других он не стремился, Доволен был одной Своею он судьбой, Кобыльею мандой. И так в один день, как домой приехал с пашни, Оставя все свои други затеи, шашни, Он, прежде как ебал, Хвост к гриве подгибал, С пресильной ярости, с великого задору Схвативши в зубы хвост, приставил он к забору, Он начал в хомуте, он начал и в шлее, Взмостяся на нее, ему как было можно, Ети своей биткой ее неосторожно; А сквозь забора щель Соседка девушка, то видя, примечает, Из глаз не выпущает, Однако не мешает. В пизде уже хлюпит, В пизде уже шлюпит, Буланушка пыхтит, Иванушка крехтит. И в самый уже час, в то само время точно, Совсем когда в пизде уж стало быти сочно, Кобыла не стоит, Кобылушка дрожит, Кобылушка бежит. Но тут еще тогда детине не зашлося, Досыта наетись пизды не удалося, Он держится на ней, еще чтоб доети. Кобылушка — серти! Но та кобыла с ним туда-сюда вся ходит, Девочкино тогда терпение выходит, Что мочи было в ней, она захохотала: — Тпру, стой, буланушка, Постой, Иванушка, Куда поехал ты, соседушка? — сказала.
Когда-то где идти подьячему случилось, Как солнце, горизонт оставя, закатилось, А на небе еще и месяц не взошел, Подьячий через лес, какой не знаю, шел: А идучи, он вдруг от треску становился: Казалось, что в лесу там некто шевелился, Сперва он рассуждал, что идет к нему дух, Который бледен был собой и кожей сух: Но было не мечта, а в истину казалось, Что привидение то ближе подвигалось . Но как писец не трус, Узнал, что то француз. Без выписки он стать ему тот час велел И без экстракту еть его он захотел. И давши ему туз,— Раком стань,—сказал,—француз. Поставив же, биткой его недолго гладил, Он вмах к нему в дыру струну свою наладил, Нашел подьячий вкус, Сердит под ним француз. Пехнул он раз, Трещит дербас, Трепещут члены, кости, Пришел француз не в гости, Французская дыра хила, Не терпит русского ствола, Расселась, Закраснелась. Свалился с ног парижский житель, Но приподнял его приказный тот служитель, А давши ему в бок пинков, толчков, Напудренных кудрей горсть выдернул клочков И к дереву зараз парижина приставил. Струну в него свою опять воткнул, наладил. И начал его еть, Потеть, пыхтеть, Стучит француз во древо лбом, А сало с пудрою летит как дым столбом, Кричит мосье, сыскатель моды новой, От толстыя битки,—пардон,—уродины писцовой. Но тот писец в зарях нимало не внимает, Одно его ебет, сурначит и пехает. Но как стал сыт, Наебшися, тащит. И, вынявши битку, Хватил француза по задку. — И смею ли,—сказал,—спросить вас господина, Понравилась ли вам подьяческа шматина.
В Москве у всех ворот Для часовых солдат поделаны избушки, А в них с солдатами бывает всякой сброд: И беглы мужики и нищие старушки, С которых за ночлег солдаты шлюшки Берут за кажду ночь вина по кружке, А больше тут Живут Веселеньки молодки, Что на прядильнях здесь дерут от песен глотки, Которы с каждой потки В избушках тут Пошлину берут. Солдаты молодиц и сами шляют И хлебец с стороны им также промышляют. По должности один служивый в караулку Завел какого-то немчурку И шпетную ему молодку подрадел. С молодкой немец лег, солдат плащом одел, И как тот немец бабу мулил, Солдат тогда стоял с ружьем да караулил. Немчин пыхтит, А блядь крехтит, Насилу с ним ебется, У ней в мозолях вся пизда, так баба жмется. А немец говорит: — Вот, матка, глейх зайдется, Навеселимся всласть. — Немчин, так дай за труд, Не даром тут ебут, А денежки дают. Немчурка, вынув рубль, спросил, велика ль плата. Ответствовал солдат: — Здесь плата небогата, Мамзель твоя немудрой человек, Ей будет пять копеек, А часовому вдвое, А немец дал и втрое. Довольна плюшница, доволен и солдат, Немчурка ж думает: попал на лад, Не ебля это—клад! Недолго ж: кладом тем доволен был немчурка: С ним сделалась фигурка, Обезображен стал немчуркин юрка, Раздулася на нем вся шкурка. Немчин на это глядь, Вдруг обмер, испугался, Рвался, кричал, метался, Не ведал, что зачать. Наделала ему та ебля дела! Чтоб без хуя не быть, Так надобно лечить. Такой-то блядь ему гостинец подрадела, Что он не сбыл с рук в год, Да тут потратил он и денежек немало, Однако полплеши как будто не бывало, Хуй стал его урод. Потом, как лехче ему стало, Для некаких причин Пошел с двора немчин И в город пробирался. Откуда ни взялся — служивый доброхот, От Яузских ворот, Кой немцу быть было без хуя постарался. И только с ним лишь повстречался, Он немца лишь узнал, То немцу пенять стал: — Што, бачка, не видать тебя недель уж сорок? А ты хотел всегда к мамзеле той ходить. Немчин на то: — Нет, нет, не хочет мой ебить Такой маторак; Ваш дешев руска пизд, да хуй починка дорог!
Восплачьте днесь со мной, портошные пределы, Гузенна область вся, муде осиротелы, Дремучий темной лес, что на мудах растет, Долина мрачная, откуда ветр идет, Восчувствовавшие бобонами мученье Пахи нещастные! С задору и терпенья Ты, чашник на портках, ты, гулфик на штанах, И вы, сидящие площицы на мудах, Восплачьте днесь со мной, восплачьте, возрыдайте, Коль боли нет у вас, так хую сострадайте! Румянейшая плешь с злосерднею судьбиной, Лишился я тебя, мой друг, мой вождь любимой! Свирепа от меня тебя, ах! смерть взяла, Прелютым шанкером плешь прочь и отгнила. О! нестерпима боль! о, злейшее мученье, Чего лишился хуй в твоем, ах! разлученье! Всего меня могло что токмо веселить, Всего не можно мне лишь то изобразить. О, рок! окроме ран, которыми терзаюсь, Окроме струпов тех, которыми строгаюсь, Окроме той беды, что гниль мне нанесла, Лишился я тобой приятна ремесла, Того, которым я всегда одушевлялся И коим в тме утех дражайших наслаждался, Лишился... Небеса! пизда не даст мне еть, Ах! можно ль хую быть без ебли и терпеть? Нет, даст! Отчаянье мое в том есть напрасно, Коль кочнем уж пизда ебется также сластно, Так что ей нужды в том, что плеши нет моей? Чесаться все равно, чем ни чесаться б ей. Конечно, так. О, нет! ты представленье лестно, Мечтательная мысль: что создано совместно, То должно уж всегда совместно пребывать. Как, как же будет хуй без плеши работать? Свиреп мой рок, свиреп, и зла моя судьбина, Напасть моя ничем теперь не излечима. Оставить должно то, чтоб радость мне иметь, Веселье мне прошло, я должен грусть терпеть. Коль бедная битка оставлена от плеши, Нельзя тебе уж еть, не токмо пробить бреши. Не вкусишь никогда вкушаемых утех, Пиздам теперь не хуй, а более ты смех. Но что пиздам! нельзя стрясти и малакейки, Погибли все мои прошедшие затейки. Тем бедствием, познал которое я днесь, Пренещастлив теперь во век свой буду весь И в крайность крайнею и тучу повергаюсь, Неизъясненно зло, чего тобой лишаюсь. Рассеяна вся мысль, и ум исчез весь мой, Ах, как расстался я со плешью дорогой, С тобой расстался я, багряная елдина, С тобою, спутница моя неизменима; Тебя уж нет со мной, и твой сокрылся зрак, Без плеши палка стал теперь я, не елдак.
|
||
|
||
|
||
|
Страница Обновленна: 01.28.2006
|
||
|
||
|
||
Послать другу