Послать другу

ГОСПОЖА И ПАРИКМАХЕР

Не сила иногда пылающей любви, 

Которая у нас в крови

Колеблет постоянство,

 Смягчает и тиранство, 

Старух и стариков в соблазн ведет

 И всех умы во плен берет:

А нечто есть еще, сто крат любови слаще,

 Что в заблуждение людей приводит чаще,

То нежнее сласти той, 

Что названа у нас девичьей красотой.

 Девица ту красу в один раз потеряет,

 Потом к забаве дверь мущинам отворяет. 

Любовь быть без сего не может горяча, 

Как без огня свеча.

А в сласти ж без любви приятность одинака,

 Утешна сладость всяка.

Изображение одно тех нежных дум 

В восторг приводит дух и затмевает ум. 

А сладость нежная любви не разбирает, 

Нередко и пастух с дворянкою играет, 

Тут нет любовничьих чинов,

Ниже приятных слов. 

Лишь жажду утоли, кто б ни был он таков.

 Но только ли того, бывает вся суть в мире, 

Пол женский жертвует Венериной кумире,

 И утешает жен не муж, а кто иной,

Хороший и дурной.

 Боярыню — чернец, француз — графиню,

Иль скороход — княгиню.

 И со сто есть таких примеров, не один, 

Мужик ту веселит, каку и Господин.

 Всех чаще у господе те в милости бывают,

Которы учат их иль петь, иль танцевать,

Или на чем играть.

 Иль кои волоски им нежно подвивают.

 У барынь лишь одних то введено в манер,

Чтоб сладость без любви вкушать, и вот пример.

 К боярыне богатой

 Ходил щеголеватый 

Уборщик волосов, 

Не знаю, кто таков.

Ходил к ней десять дней или уж три недели, 

Он часто заставал ее и на постели.

 А барыня хотя б была непригожа,

Да имя Госпожа, 

И новомодные уборы и наряды,

Умильные их взгляды,

 Приятная их речь

И в нечувствительном возмогут кровь зажечь.

О! сколь приятно зреть Госпож в их беспорядке,

 Когда они лежать изволят на кроватке, 

Приятный солнца луч сквозь завесы блестит,

Боярыня не спит.

 Вдова ее тогда иль девка обувает,

Чулочки надевает.

 Какая это красота,

Сорочка поднята 

И видна из-под ней немножко

Одна прекрасна ножка, 

Другая вся видна лежит.

 Наруже нежно тело. 

О! непонятно дело.

Лишь только чьим глазам представится сей вид, 

Приятным чувством мысль в минуту усладит. 

Потом боярыня, с постели встав спокойно,

Куда ни вскинет взор,

Все в спальне у нее стоят в порядке стройном:

С сорочкою вдова, у девок весь убор, 

Там держит кофишенк ей чашку шоколаду, 

Тут с гребнем перукер: те люди на подбор, 

И повеления ждет всяк от ея взгляду.

 Кто в спальню допущен, быть должен очень смел

 Коль в милость Госпоже желает повтереться, 

Так чтоб ухватки все те нужные имел, 

Какими только льзя от барынь понагреться.

 Французы смелостью доходят до всего

 И в пышну входят жизнь они из ничего.

 Из наций всех у нас в народе 

Французы больше в моде:

А этот перукер несмел был и стыдлив, 

Не так как этот сорт живет поворотлив.

 Благопристойность им всегда та наблюдалась, 

Когда боярыня поутру одевалась

И обувалась.

 Из спальни в те часы всегда он уходил, 

Чем барыню на гнев нередко приводил, 

Но гнев ее тогда был только до порога.

Прошло недель немного.

 Уборщик к этому насилу попривык

И стал не дик.

Из спальни не бежит он в комнату другую, 

Когда зрит Госпожу в сорочке иль нагую, 

Тогда-то Госпожа уборщику тому

 Такое дело поручила

И научила

Мущине одному

 Пересказать о том, что им она пленилась, 

А, говоря, сама в лице переменилась.

 Ведь ясно показав, что дело о пустом

И нужда ей не в том,

 Мысль женска слабости не может утаиться, 

Когда она каким вдруг чувством воспалится.

 Стремление ее все взор изображал,

Что жар в ней умножал. 

Тут руку Госпожа уборщику пожала,

Амурный знак давала.

 Но ей в смущении сего казалось мало, 

Отважности его она не подождала.

 Нетерпеливо ей хотелось веселиться,

 Так стала Госпожа с уборщиком резвиться. 

И будто бы его, играя, обняла, 

Потом еще, еще и, много обнимая,

И тут, и там его хватала, 

Спустилась вниз ее рука и то достала, 

Что раскаляет их нежнейшие сердца,

 Исправно все нашла в тот час у молодца, 

Но в этот только раз не сделала конца:

А только неясною рукою подержала, 

Сама от сладости дрожала:

Уборщик стоя млел.

 Вообрази себе, читатель, эту муку,

 В таком уборщик мой огне тогда горел,

Каким его дух чувством тлел.

 Он также протягал дрожащую к ней руку

 И уж открытую у ней грудь нежну зрел,

А так он был несмел,

Что дотронуться к ней не мог ни разу 

И будто ожидал на то приказу.

Прошло так много дней,

 Ходил уборщик к ней.

 Им только Госпожа себя лишь веселила

Так, так ей было мило. 

Вдруг лежа на софе изволит затевать, 

Чтоб голову у ней лежачей подвивать, 

Уборщик исполнял ея охоту

 И начал продолжать свою работу.

 А барыня его тут стала щекотать,

Потом за все хватать

 И добралась к тому, что ей так нужно, 

Играть ей с ним досужно:

Поступком этим стал уборщик мой вольней

И начал он и сам шутить так с ней, 

Как шутит с ним она. 

Он так же тоже в точку 

Отважился сперва боярыню обнять

И в грудь поцеловать,

 А там и юбочку немножко приподнять, 

Потом уж приподнял у ней он и сорочку 

И дотронулся чуть сперва к чулочку:

Сам губы прижимал свои к ее роточку.

 И уже от чулка 

Пошла его рука 

Под юбку дале спешно

 С степени на степень,

 Где обитает та приятна тень,

 Которую всем зреть утешно. 

Дограбилась рука до нежности там всей 

И уж дурила в ней

 И вон не выходила,

 Утеху Госпожа себе тем находила,

Уборщик нет.

 Не шел ему на ум ни ужин, ни обед,

Какая это, чорт, утеха,

 Что сладость у него лилася без успеха. 

Не раз он делал так, 

Боярыне скучая,

 О благосклонности прямой ей докучая,

Смотря на ее зрак, 

Лишь чуть приметит он ее утехи знак,

Котору 

Он в саму лучшу пору

 У ней перерывал,

Прочь руку вынимал 

И чувство усладить совсем ей не давал. 

Сердилась Госпожа за то, но все немного

И не гораздо строго, 

Хотя сперва и побранит,

 Но тот же час опять приятно говорит.

 Нельзя изобразить так живо тот их вид, 

В каком был с Госпожой счастливый сей детина,

 Какая то глазам приятная картина;

В пресладком чувстве Госпожа,

 Грудь нежну обнажа 

И на софе лежа

Спокойно,

 Не очень лишь пристойно 

И чересчур нестройно.

 Прелестны ножки все у ней оголены,

Одна лежала у стены 

В приятном виде там мужскому взору,

 Другая свешена с софы долой, 

Покрыта несколько кафтанною полой, 

А руки у нее без всякого разбору. 

Одна без действия, друга ж ея рука

Была уж далека, 

И в ней она тогда имела

Приятную часть тела.

 Уборщик без чинов подле ея сидел

И неучтиво всю раздел. 

Его рука у ней под юбкою гуляла,

Тем в сладость

 Госпожу влекла. 

Прохладна влажность у нея текла,

 Но и опять ей ту приятность обновляла,

Вот их картина дел.

Уборщик мнил тогда, что нет ни в чем препятства, 

И только лишь взойти хотел

На верх всего приятства,

 Как барыня к себе вдруг няньку позвала

 И тем намеренье его перервала.

К ним нянюшка вошла,

 Уборщик отскочил тогда к окошку,

 А барыня дала погладить няньке кошку,

Приказывала ей себя не покидать.

 С уборщиком одним, он скуку ей наносит,

Что невозможного у ней он просит, 

А ей того ему не можно дать,

 Тут будто не могла та нянька отгадать

И стала говорить о дорогом и нужном:

О перстнях, о часах, о перлице жемчужном,

 А барыня твердит, ах, нянька, все не то,

Мне плюнуть тысяч сто,

А то всего дороже,

 А нянька о вещах тож да тоже, 

Тут барыня опять знак нянюшке дала,

 Оставить их одних, вон нянька побрела.

 Жестоко было то уборщику обидно, 

Велику перед ней он жалобу творит

 И уж бесстыдно

Тогда ей говорит:

— Сударыня моя, какая это шутка,

В вас нет рассудка, 

Я не могу терпеть,

Не мало дней от вас я мучусь без отрады,

 Я чувствую болезнь с великой мне надсады,

Недолго от того и умереть.

 А барыня тому лишь только что смеялась

 И, отведя его к себе, с ним забавлялась 

Опять игрой такой, 

Держала все рукой. 

Уборщик, вышед из терпенья,

 Насилу говорит от многого мученья:

— Что прибыли вам в том, понять я не могу! — 

Ответствует она, — французский это «gout».

— Чорт это «gout» возьми, — уборщик отвечает, 

Что скоро от него и жив он быть не чает. 

Меж этим на бочок боярыня легла 

И в виде перед ним другом совсем была,

Как будто осердилась,

 Что к стенке от него лицом поворотилась.

Середня ж тела часть,

Где вся приятна сласть,

На край подвинута была довольно.

Уборщик своевольно

 Прелестное у ней все тело обнажил, 

Однако Госпожу он тем не раздражил,

 Она его рукам ни в чем не воспрещала, 

А к благосклонности прямой не допущала

 И не желала то обычно совершить.

Уборщик от ее упорства

Уж стал не без проворства, 

Стараясь как-нибудь свой пламень утушить.

 Его рука опять залезла к ней далеко,

И палец и другой вместилися глубоко:

Куда не может видеть око.

 Сей способ к счастию тогда ему служил,

 Меж теми пальцами он третий член вложил.

На путь его поставил 

И с осторожностью туда ж его поправил.

А барыня того

Не видит ничего,

Но только слышит,

 От сладости она тогда пресильно дышит. 

Уборщик к делу тут прямому приступает,

 Он с торопливостью те пальцы вынимает,

А член туда впускает,

 Но как он утомлен в тот час жестоко был,

С боярыней играя,

 Не только не успел достигнуть дну он края, 

И части члена он, бедняжка, не вместил,

 Как сладость всю свою потоком испустил,

 Тут вставши Госпожа и молвила хоть грозно,

 Что дерзко с нею он отважился сшутить,

Да так тому и быть,

Раскаиваться поздно, 

И вместо чтоб к нему сурово ей смотреть,

 Велела дверь тогда покрепче запереть, 

Потом к порядочной звала его работе.

 А у него

 И от того

Была еще рубашка в поте. 

Так он тут Госпоже изволил доложить,

 Что ей не может тем так скоро услужить,

 Тут барыня ему сама уж угождала,

 С нетерпеливостью рукою ухватя 

И нежа у него подобно как дитя.

 И шеколатом то бессильство награждала, 

В той слабости ему тотчас тем помогала.

 Тогда-то уж игра прямая потекла, 

Бесперестанно тут друг друга забавляли,

Друг друга целовали.

 Понравился такой боярыне убор,

 И он с тех пор

Нашел свои утехи

 И тешил Госпожу без всякия помехи.

Вверх